Вологодский затерянный Мир | СОЛЬ
Выбрать страницу

Чем обычный вологодский музей может увлечь одновременно детей, музейных критиков и голливудских сценаристов, СОЛИ рассказала директор музейного комплекса «Мир забытых вещей» Татьяна Владимировна Касьяненко.

Название

Направляясь сюда, мы меньше всего ожидали открыть здесь для себя что-то неожиданное. Умиротворённые улыбки музейных работниц, немногочисленные утренние посетители, по-домашнему белоснежные скрипящие лестничные пролёты – ни дать ни взять благородный краеведческий музей, «душа» городской старины. Лишь название музея немного интриговало слух.

- Иногда очень трудно перевести название нашего музея иностранцам – степенно разъясняет нам директор музея Татьяна Касьяненко, словно предугадывая старый вопрос от новых пришельцев. - Если переводить название «Мир забытых вещей» дословно, то начинают думать, что это вещи, оставленные или потерянные в разных уголках города. И когда они сюда заходят, то у них возникает некоторый диссонанс.

- Честно говоря, именно такие ассоциации всплывают первыми. Судя по всему, не все туристические сайты «догадываются» о том, что делает ваш музей особенным – именно из их просмотра складывается то самое ложное впечатление о Доме.

- Нередко бывает так, что приезжие из Москвы или из-за границы «открывают» наш музей для коренных вологжан, которые живут буквально в двух кварталах от него. В этом году музею исполняется 25 лет. Он во многом придуман, можно назвать его авторским.

Но наш музей – это не музей быта и не музей истории города. Это музей яркого и короткого, как песчинка, периода времени - с кон.XIX в. до революции. И главное у нас – это атмосфера. Когда человек погружается в эту атмосферу, то он начинает понимать и более древнее время, и современность. Ведь без погружения в прошлое мы - лишь гости в собственном времени…

Некоторые посетители, приехавшие издалека, часто говорят: «Ах, надо снять фильм о вашем музее!». А я всегда отвечаю «Не надо!». Будет не то, что нужно. Атмосферу можно прочувствовать только изнутри, картинка ничего не даст. Нужно посидеть, поговорить, попить чаю, послушать музыку. Примерно как мы с вами!

Мы разговариваем с Татьяной Владимировной на третьем этаже музея. Сложно обозвать это помещение дежурным словом «кабинет». Скорее это комната, продолжающая экспозицию музея, но под сенью домашнего уюта. На столе моложавый самовар в рабочем режиме, свет лампы мягко приглушён облачённым в ткани абажуром, вдоль стен расставлены десятки трудно идентифицируемых предметов антикварной наружности.

При входе в эту комнату сразу закрадывается стойкое ощущение хрупкости, легковесности местной обстановки. Смысл слова «атмосфера» здесь, в этой комнате, обретает самые реальные очертания…

-  Во всём мире найдутся миллионы музеев старше и богаче. Но наш музей – это ещё и дом. Очень многие писатели, художники, актёры, музыканты стремятся сюда со всего света. Круг друзей Дома огромен. Без них он бы никогда не появился.

Вы видели наши экспонаты? Здесь нет шедевров. Многие спрашивают: «А почему ваш музей так называется?». А я им предлагаю: «А вы назовите по-другому». И пока ещё никто не подобрал названия лучше. Потому что мы забыли не только отдельные вещи, их назначение, названия, в конце концов. Нет, мы утратили целый мир, мы его забыли. И в этом доме мы пытаемся напомнить о «том» мире людям.

- Значит, ваш музей – это «мир забытого мира»?

- Вообще слово «мир» имеет в русском языке много значений. Мир как антипод войне, мир как сообщество, мир как общение. И в этом доме мы стараемся показать мир в разных ипостасях.

Дети

Может быть, источник неповторимости музея – его хозяйка, Татьяна Владимировна? Театрально поставленный голос, жесты, речевые обороты - всё это выдаёт в ней родовитую посланницу не нашего времени. Словно она прекрасно знает о современности, которая течёт за окном, но не проявляет к ней сильного интереса. Мой напарник периодически потирает руки во время разговора. Видимо, за неимением шапки, которую он, как крестьянин, мог мы мять в присутствии помещицы. У меня схожие ощущения. Но голос хозяйки Дома не давит – он просто мягко принуждает настроиться на другую волну.

– …Конечно, дети – это чрезвычайно сложная категория посетителей во все времена. По двум причинам - их нельзя обмануть (они прекрасно чувствуют фальшь), и их одновременно чрезвычайно сложно чем-то занять, завлечь.

- Чем вы их завлекаете?

- Вот вам показательный пример. Год назад исполнилось бы 76 лет русскому композитору Валерию Гаврилину. И мы придумали музыкальную программу «Часы с кукушкой» - для первых-вторых классов. Есть у Гаврилина такая маленькая пьеска с похожим названием.

Казалось бы – ну каким детям нужна скучная монотонная лекция? И что мы сделали? Мы принесли собственно часы с кукушкой, гирями, и повесили напротив рояля. Но кроме этого, привнесли массу самого разнообразного «антуража» - погремушки, эстеньеты, кларнеты, всего и не упомнишь. И обязательно - мундир и генеральскую шляпу. Пьеску Гаврилина разыгрывали как полноценный музыкальный спектакль. Давали детям поиграть на рояле. Дети участвовали во всём, воспитатели хотели участвовать не меньше детей. А бонусом для особо активных посетителей была фисгармония. У Гаврилина есть такая пьеса – «Гармонь». И Елена Николаевна играла эту «Гармонь» на фисгармонии.

И дети ушли от нас абсолютно «пробитые», но не каким-то пафосом (как я уже сказала, их этим не купишь), а естественной красотой музыки. И имени Гаврилина они не забудут никогда. Мало того, что они о нём узнали – они музыкально присутствовали в его музыке, жили ею.

- А когда вы выстраивали такой оригинальный музей, вы не боялись, что эффект может не оправдать себя? Всё-таки это дети, их реакцию сложно предсказать.

- Боялась не то слово. Во-первых, это были «90-е» годы. В музеи никто не ходил. Я постоянно с балкона наблюдала, как дети возраста 3-го, 4-го, 5-го классов мыли машины за копейки. Это было ужасно. Но музей, несмотря ни на что, открыли 18 мая. И первое время никто не ходил. Рядом наш вологодский Кремль, картинная галерея. Кто хотел чем-то насладиться, тот шёл проторенными путями. И их можно было понять. Да и название для многих было непонятно.

И тогда мы сделали ставку как раз на школьников. У нас был абонемент, и дети приходили в музей два раза. Первый раз – это знакомство с домом. Детей принимали «хозяева» в костюмах эпохи – молодые сотрудники музея. А я была гувернанткой, которая объясняла, что можно, а что нельзя. Потом в детскую вела «хозяйка», в кабинет – «хозяин», и всё было как бы от первого лица. Дети всё воспринимали всерьёз. Я появлялась уже в столовой и учила их сервировать стол. С фондов приносили фарфор, крахмальные салфетки. И нужно было правильно разложить нож, ложку и вилку. А некоторые в пятом классе никогда не пользовались ножом. И напоследок я объясняла им этикет за столом. Ведь главное - никому за столом не мешать.

- А как на них это влияет? Да и может ли повлиять? Дети ведь взрослеют, и детство со всеми впечатлениями рано или поздно забывается.

- Я никогда не думала, что эти импровизированные уроки отложатся у кого-то в памяти. Однажды судьба немного разубедила меня в этом сомнении.

Однажды я рассказывала пришедшим детям, что в XIX веке детей учили никогда не доедать последнюю ложку, чтоб не греметь по тарелке. Никто из детей, естественно, не хотел так делать. Многие всё равно делали по-своему.

С того дня прошло много-много лет. И вот веду я как-то недавно экскурсию. И в дверях появляется красивый молодой человек. Подходит и говорит: «Вы меня, Татьяна Владимировна, наверное, не помните. А ведь я тогда сидел вместе с одноклассниками, когда вы рассказывали про этикет за столом». С тех пор он окончил школу, поступил в петербургский институт, и там познакомился с девушкой из потомственной, интеллигентной семьи. Пригласила его девушка на обед. А обед организовала её бабушка. А у неё, что называется, «Петербург-Петербург» - крахмальные воротнички, и всё прочее. И вот он, голодный студент, ест суп, и уже хочет опрокинуть последнюю ложку, тут же слышит мой голос в своей памяти. Тарелку оставил. Никто не мог тогда понять, где он этому научился.

Музейщики    

Мы не спеша пьём чай, заваренный, разумеется, в самоваре. Книга отзывов в моих руках пестрит автографами и пожеланиями чиновников, актёров, режиссёров, писателей разной степени известности. Итальянский режиссёр и сценарист Тонино Гуэрро, писатель Валентин Распутин, актёры Пьер Ришар и Клаудия Кардинале, Виктор Сухоруков и Игорь Костолевский… Пытаюсь вообразить, сколько ещё людей сидели на моём месте и так же, как я сейчас, попивали чай из самовара, прислушиваясь к «атмосфере» полутёмной тёплой комнаты и голосу хозяйки музея, уносящего собеседника в другую эпоху. Интересно, что чувствовали самые разные люди мира, попавшие сюда, в этот временной портал? Насколько схожи были их ощущения?

- А часто ли вам приходится ездить по России, контактировать с другими музеями, обмениваться опытом?

- Раньше я часто выезжала. Сейчас, в основном, ездят ко мне.

- И как вы можете оценить ситуацию в городах, сравнимых по масштабу с Вологдой? Алчут ли там люди того, что вологжане получают в «Мире забытых вещей»?

- Отвечу так. Когда я провожу экскурсии, я не боюсь никого – ни иностранцев, ни чиновников, ни министров. Сколько мне отведено времени, столько я и использую, и использую по назначению. Но признаюсь честно: я очень боюсь музейщиков. Не то чтобы боюсь, но трепещу. Когда я к ним приезжаю, я вижу не то, что они рассказывают. И вопросы задаю не совсем те, которые они хотели бы услышать. И, в свою очередь, с волнением жду оценки коллег.

Последний раз музейная коференция в Вологде проходила в ноябре прошлого года. Речь шла о мультимедиа-разработках в музейной сфере. Я в этой конференции участия не принимала. Но все в итоге пришли ко мне – около 20 человек. ГИМ, Эрмитаж, Русский музей – вся музейная элита. В общем, было от чего взволноваться.

Слушали внимательно, интересовались. И были впечатлены. Но для меня было особенно показательно, когда бывалые музейщики сказали, что хотели бы жить здесь, на третьем этаже.

- А вы встречали единомышленников со схожими взглядами на обустройство музейного пространства? Или у каждого неизбежно может быть только свой подход к этому делу?

- Нет. Вы знаете, ещё ни один мой коллега, который сюда приходил, ни разу не сказал: «Нет, Татьяна Владимировна, у вас неправильный музей, такого быть не может, нас не так учили». У меня собрана неплохая коллекция альбомов с пожеланиями. И нет ни одной дежурной похвалы.

Мне в моём музее не нужны этикетки и обозначения на экспонатах. Я знаю: когда человек читает этикетку, ему кажется, то он всё хорошо запомнил. Но спроси его минут через пять об увиденном – и он не сможет ответить. Если этикетки нет, то человек смотрит внимательнее, пытается что-то вспомнить, а ещё лучше – дофантазировать. Если возникнут вопросы, мы на них ответим. И тогда получается гораздо более долгая, глубокая память. Как я люблю говорить студентам и школьникам: «Не уповайте на интернет!». Я ещё понимаю, когда им пользуются те, кто знает, чего хочет. Но люди малообразованные…

Интернет ведь по сути – просто огромная кладовка. Но он часто соблазняет недолгими знаниями. Кажется, что заходишь туда – и ты уже знаешь всё!  Но погашена страница – и забыто содержимое. В лучшем случае искажено. Так же и с аннотациями к музейным экспонатам.

- Вам уже наверняка неоднократно говорили: «Нам бы хотелось так, как у вас». Но возможно ли это? Чтобы у музея появилось нечто вроде филиалов или последователей? Может ли человек, только лишь заражённый энтузиазмом, создать подобный музей, или этого недостаточно?

- Мне в связи с вашим вопросом вспомнилась одна история. В городе Кириллове несколько лет назад отреставрировали купеческий дом. И ко мне приезжали оттуда человек пять. И говорят: «Ой, Татьяна Владимировна, хотим сделать, как у вас». Ну, я только «за». Но потом они говорят: «А может, вы приедете, поучаствуйте?». И тут я уже отказываюсь, это уже без меня. Я им так и ответила: «Вы этот музей должны родить, в трудностях и муках, и тогда он будет жить. Я не хочу вмешиваться в этот интимный процесс. И структуру чужую трогать тоже не хочу – у меня свой взгляд, у вас свой». Кстати, с тем музеем именно так и было. Тогда был очередной юбилей Победы. И они хотели в дом XIX века и экспозицию XIX века внедрить историю ВОВ. Но я посчитала эту идею неправильной, неуместной, потому что убеждена – нельзя всё решить в одну секунду.

Я всегда ратовала за то, чтобы в вологодских деревянных домах была соответствующая их духу экспозиция. Так, «градообразующей» персоной в нашем музее стал Павел Владимирович Засодимский. Он был писателем-народником, писал о крестьянах. Публиковали его не очень охотно, и получал он соответственно немного.

В своей петербургской квартире они с женой перед Рождеством ставили ёлку и собирали у себя детей из малоимущих семей. Жена Засодимского сразу видела, у кого рубашка дырявая, у кого валенки износились, или шапка. Их развлекали, как могли: водили хороводы, играли на фортепьяно, И каждый в конце получал три подарка – съестное, книги и одежду. До двадцати детей иногда собирали.

Поэтому мы все детские праздники делаем в этой же стилистике. И не для детей из обеспеченных семей – тогда мы бы уничтожили всю атмосферу. Нет, мы делаем это для обычных ребятишек, и делаем бесплатно. И так будет всегда.

Обыватели

- Понятно, как вы привлекаете детей. Понятно, чем ваш музей так нравится профессионалам и знатокам этой сферы. Но как привлечь простого, неискушённого в истории обывателя?

- Не хочу говорить об образованности – факт окончания института ещё не является свидетельством настоящего ума. Но сейчас мы стараемся работать со всеми категориями. К нам ходит много ветеранов. У нас есть театр при музее – театр, если можно так выразиться, «одного актёра». Иногда – двух. У нас выступает актёр Всеволод Чубенко – он друг музея вот уже на протяжении 20 лет. Одно время даже успел побывать главой департамента культуры Вологодской области. Сейчас он - директор театра в Великом Новгороде.

У него есть один спектакль – «Детство», по пьесе Пантелеймона Романова. Про то, как взрослый человек вспоминает себя в семилетнем возрасте. А сама история происходит лет сто назад. Но то, как это рассказано, и какие были глубокие традиции воспитания детей – всё это смотрится на одном дыхании. Нигде, кроме этих стен, его больше не играют. И установка следующая: люди к нам приходят и до спектакля проходят экспозицию первого этажа. Столовая, гостиная, детская… Весь дом – это декорации к спектаклю, предваряющие его.

Мало кто знает про спектакль. И про автора - тоже. Я его открыла для себя совсем недавно. Но спектакль наполняет эти простые стены той самой бытовой жизнью, которая доступна каждому. Мы в итоге находим язык для тех самых простых посетителей. И многие ходят по несколько раз.

Таким образом, люди «возвращаются» к нам в музей через театр.

Быт «Мира»

«Мир забытых вещей» любезно позволяет гостю забыть обо всём, что осталось за порогом - о повседневных вопросах, из которых соткана жизнь. Но сам «Мир» не может забыть об окружающем мире, как бы ему этого не хотелось.

- Проблем много. Для меня главным паролем времени были слова «Денег нет – и не будет». Но я не могу сказать, что Дом – тормоз для музейного заповедника. Мы же филиал Вологодского музея-заповедника. Конечно, есть и этнографический музей в Семенково, и Музей Кружева. Там всё-таки довольно большие коллективы, и они что-то получают. Мы пока живём скорее без дотаций. Выставки у меня авторы делают на свои деньги. Афиши и организация тоже остаются за ними. Музей не тратит ни копейки. Отопление, свет и зарплаты – это как полагается. А всё остальное тянем сами.

Самый дорогой билет у нас – 100 рублей. 40 рублей – для студентов, пенсионеров. За январь выручка составила около 120-130 тыс. рублей. В наших условиях вполне неплохо, я считаю. Но я не хочу, чтобы у нас росли цены. При мне этому не бывать никогда. Как я уже говорила, нам это не нужно.

- Вы, как директор музея, пока не достигли своего потолка?

- Да быть такого не может! Я почти всю свою жизнь посвятила музеям. И периодически спрашиваю саму себя: «А не пора ли уйти?». Ведь каждая система в итоге стремится к саморазрушению. Всегда наступает спад. И я всё жду этого сигнала, чтобы другое лицо, возможно, превратило бы музей во что-то другое.

Но пока я не чувствую спада. Сигнала нет.

- Не боитесь ли, что эта неповторимая атмосфера музея, которая во многом завязана на Вас, может мало-помалу исчезнуть, если вы вдруг решите уйти из музея?

- Никто ни от чего не застрахован.

Конечно, музей – это моё детище. Всё хорошее и плохое, что здесь происходит – за всё это отвечаю я. Естественно, мне здесь очень комфортно. Да по-другому и быть не может. Музей сделан в соответствии с моими представлениями о том забытом времени. Вот это помещение, в котором мы сейчас сидим – он самое намоленное… (смеётся). Именно здесь, под этим абажуром, украшенным ангелами… Вы заметили, что над вами ангелы? Вот поэтому я и говорю – мы никогда ничего не планируем… Ох, как не люблю я всю эту плановую экономику! Мы просто не можем планировать, мы можем только мечтать. А мечты имеют привычку сбываться.

Если я всё же уйду… Музей, без сомнения, будет другим. Но сейчас, в настоящем времени, мы способны лишь предполагать.

Закончив чаепитие, мы начали спускаться вниз. В одном из залов посетительница музея на глазах у всех внезапно села и стала настраивать один из экспонатов музея – ту самую фисгармонию, плавно надувая меха, словно педали в автомобиле. Обстоятельная подготовка среди мира старины выдавала в ней носителя давно утерянного знания. Вокруг сразу столпились другие посетители, в основном – дети. Мы стояли и ждали финала неожиданной церемонии.

Внезапно я понял, что вот-вот услышу игру векового музыкального инструмента, который в любом другом музее мира был бы скрыт за толстым пуленепробиваемым стеклом и завёрнут в многострочную аннотацию, повествующую о его почтенной истории, которую скорее всего никто не дочитывает. А я и несколько детей в этой комнате готовились услышать то, что услышать сейчас уже почти невозможно.


 

Смотрите также