Этничность как залог выживания | СОЛЬ
Выбрать страницу

Проблема русской идентичности вызывает споры уже много лет. Из-за бесконечного множества мнений и политизированности вопроса надежда на решение этой проблемы обществом довольно туманна. А что гуманитарные науки? Почему не происходит рывок в них, и в первую очередь, в этнологии? Об экспансии постмодернизма в отечественную науку, низкой пассионарности Европы и русских этнических инстинктах рассказала доктор исторических наук, профессор кафедры этнологии Исторического факультета МГУ им. Ломоносова Татьяна Дмитриевна Соловей.

Что не так с наукой?

- Можно назвать лишь один период, когда этнологическое знание было востребовано как экспертное, - это 1920-е годы. Тогда этнографы действительно участвовали в разработке вопросов национального строительства. Была попытка при Горбачеве, но она быстро сошла на нет. Сейчас этнонациональная политика носит откровенно невнятный характер. Ее, по сути, заменил набор шаблонных фраз о "поликультурности/полиэтничности/поликонфессиональности" России, об "успешном" строительстве политической нации россиян. Что касается теоретических прорывов, то они блистательно отсутствуют. В лучшем случае, происходит "обкатка" западных теорий и концептуализаций на отечественном материале.

- Вы часто общаетесь со своими западными коллегами…

- На самом деле, крайне редко.

- И тем не менее. Что сейчас происходит, на Ваш взгляд, с исторической наукой «там», если рассматривать сферу этнологии? Сохранилась ли там пресловутая «дерзновенность ума», интерес к злободневным вопросам?

-  Одно могу сказать определенно: в отличие от естественных и точных наук гуманитарное знание не универсально. Часто это знание неприменимо за пределами той культуры, в которой оно получено. Тем не менее, в 90-е годы произошло низвержение «с корабля современности» теоретического багажа советской науки и возведение на пьедестал «чужих богов».  Это было проявлением тематизированности отечественного сознания Западом, который с петровских времен выступал для русских конституирующим «Другим».

Проще говоря, интеллектуальная, теоретическая мода обычно приходит в Россию с Запада, и нередко этой моде следуют даже умные люди.

Произошла экспансия постмодернизма в отечественное социогуманитарное знание. Причем эта мода пришла в Россию уже в то время, когда Запад начал активно сбрасывать эти интеллектуальные одежды по причине их антропологической опасности. По оценке ряда западных экспертов постмодернизм подобен вирусу СПИДа: подрывая культурные и морально-ценностные основания, составляющие психологическую норму, он разрушает иммунную систему общества.

- Как это проявилось в Вашем – этнологическом – цехе?

- Обогатившись западным влиянием, отечественная этнология не сделала теоретического рывка. Это точно. Главный исследовательский результат – получение эмпирического знания. Но при этом изменилось предметно-объектное поле науки. Происходит антропологизация этнологии.

До тех пор, пока этнологи «квантовали» историю человечества в рамках этнических категорий, это придавало их деятельности смысл и позволяло сохранять самоуважение.

Но сейчас…

Что такое «антропологизация этнологии»? Это значит, что объектом исследования становятся не этнокультурные реалии, а «блистательная» повседневность. Любые её проявления теперь оказываются в центре внимания.

Ну, как вам, например, такая тема – «Гендерный аспект стирки мужского белья»?

- Вы приводите реальный пример, или это допущение?

- Нет, какие допущения, это сейчас вполне себе культурно-антропологическая тема! А этнической проблематикой заниматься откровенно опасно, если это не архаика.

Недавно мне довелось вести доклад об исследовательских стратегиях в этнологической науке. И я явственно увидела растерянность в глазах многих коллег по цеху. Им подсовывают повседневность вместо этничности. Частота смены памперсов в домах престарелых – это сейчас тоже объект исследования. В такой ситуации сложно сохранить профессиональную и личностную идентичность.

- Но ведь молодёжь, она никогда не будет этим заниматься! Её всегда привлекало что-то актуальное. Острое, в конце концов, простите за пошлое слово.

- Самое горькое моё наблюдение заключается в том, что молодёжь в массе своей вовсе не демонстрирует склонности к «острым» и злободневным темам. Многие придерживаются стратегии культурного и социального эскапизма. То есть реальность настолько невыносима и, простите, откровенно похабна, что от неё «сбегают» - в какие-нибудь экзотические, маргинальные темы, не имеющие отношения к судьбам страны и общества. Это простая констатация очевидного.

Правда – это всегда невыносимое знание. Здесь у человека  срабатывает защитный механизм, позволяющий сохранить целостность. Человек никому не позволит покушаться на его идентичность. Он не испытает чувства благодарности к тому, кто попытается обрушить его картину мира.

И мы все так устроены, не стоит обольщаться. Думать всегда мучительно и тяжело, гораздо легче остаться в плену заблуждений, в зоне комфорта.

Сейчас ведь каждый ищет своё гетто – в социальных сетях, в группах по интересам, это уже не важно. Там все придерживаются схожих с тобой взглядов, всегда поощрят, и никто не обидит. Там ты сможешь сохранить свою целостность.

-  Вы рассказали о важной тенденции: исследовательский пыл зарывается в повседневность. Но что ещё им изучать? Что такое наша жизнь, как не повседневность? Может, и нет, действительно, никакой этничности…

- Нет? Вы сами-то в это верите?

Нужно признать: я сторонница довольно экстравагантной гипотезы этничности, как социобиологического феномена.  Эту общность определяют не столько культурно-ценностная «начинка», сколько генетически наследуемые этнические архетипы (инстинкты) восприятия и действия. Культура и система ценностей могут меняться. Главный критерий нашей идентичности – это те самые общие инстинкты восприятия и действия.

Проблема Европы, столкнувшейся в XXI веке с новым типом конфликтности, как раз в этом. Проблемы культурно-ценностного разрыва между коренным и пришлым населением на самом деле нет.

Мигранты, наводнившие Европу,  с успехом усваивают западную систему ценностей – демократические нормы и процедуры. Но как они ими пользуются? Они пользуются ими для отстаивания групповых преимуществ. Они хотят адаптировать действительность под себя, а не интегрироваться в нее. Вот она, этничность!

- Но ведь в истории Европы, особенно в эпоху крестовых походов, экспансии рынка и капитализма, европейские народы показывали себя очень даже уверенными в себе завоевателями, навязывавшими миру свою картину мира. Что случилось?

- Ну, это всё далёкое, респектабельное прошлое западной цивилизации. С тех пор немало воды утекло.

- Подождите. Но ведь Вы сами говорили, что та самая «культурная начинка» - явления наносное, преходящее. Но если это так, то как получается, что мультикультурализм и тотальная политкорректность в Европе вытесняют этничность, если первично последнее?

- Нет, нет, этничность никуда не делась. Речь о другом.

Европу в данный момент (и Россию) отличает низкий уровень «энергетики» - того, что принято называть красивым словом «пассионарность». Видимо, есть некая логика, некие биологические механизмы развития и функционирования этносов. И сейчас западные народы проходят период спада, утратив волевое начало. Европа стремительно «сжимается» демографически, стареет.   И ужас в том, что сознательный отказ иметь детей возвели в ранг высшей жизнеутверждающей ценности как признак «цивилизованности». Такое общество явно больно. И это в эпоху, когда только способность плодиться и проводить экспансию может стать залогом выживания.

- Вы имеете в виду какую-то целенаправленную политику?

- Нет, конечно, сверху людям никто не давал указку «не плодитесь». Но явно действует какая-то скрытая от нас логика жизнедеятельности этноса. И объективно сейчас я вижу реальный спад, который никакой красивой статистикой не замажешь.

Кроме того, что немаловажно, европейцы перестали генерировать новые культурные ценности. Европа стала огромным музеем под открытым небом. И заметьте – оказывается, молодому поколению европейцев все эти ценности уже не нужны.

Никогда не забуду один показательный случай во время моего посещения развалин города Помпеи. Гид-переводчик рассказала, что 60% посетителей музея – русские и выходцы из бывшего СССР. Это проявления культурной (советской)  инерции. А молодым европейцам это уже не интересно.

- Мне решение вопроса с мигрантами всегда представлялось простым и очевидным (наверное, потому, что я не европейский политик). Казалось бы, закройте границы, и проблема решена. Насколько вульгарно такое упрощение?

- Во-первых, для перекрытия границ нужна политическая воля, которую в нынешней Европе днём с огнём не сыщешь.

А во-вторых, по прикидкам социологов, Европе в ближайшем будущем объективно сложно обойтись без мигрантов. Она драматически стареет. Если средний возраст европейца в 2050 году будет около 45 лет, то кто пойдёт чистить туалеты и выполнять малопрестижную, низкооплачиваемую работу?

О чём думают русские?

- Во время разговоров с людьми о русском менталитете часто ловишь себя на мысли, что опять тянет говорить о государстве и его незаменимости для развития России. Можно вспомнить шаблонные фигуры «модернизаторов» Петра I и Сталина. Государство как единственный двигатель модернизации - это наш исторический крест? Неужели мы ничего без него не можем?

- Вы правильно сформулировали вопрос. Да, ключевой субъект русской жизни – это власть. И когда мы произносим словосочетание «советская наука», то под ним мы подразумеваем не привязку науки к определённой стране, а государственный статус этой науки.

- Очень часто приходится слышать тезис о незаменимости государства в России. Но так ли всё предопределено? Может некоторое отсутствие активности людей (не обязательно гражданской) и тоска по «сильной руке» - это явление временное. Мы же ведь по-прежнему живём в эпоху слома и изменений - мы с вами это выяснили. Но, может быть, сменятся поколения, и невозможное осуществится…

- По поводу «тоски по сильной руке».

Русский государственнический инстинкт – это архетип, то есть фундаментальная характеристика, которая не поддаётся корректировке. Высокий рейтинг Путина - это не только демонстрация социально одобряемого поведения, но и проявление захвата русского бессознательного архетипом власти. Как говорится, лучше уж такая власть, чем её отсутствие.

Другое дело, что нынешняя власть не очень эффективно решает наболевшие вопросы. Неожиданно ловлю себя на том, что эволюционирую в направлении либерализма.

- Получается что-то вроде «либерализма поневоле»…

-  Да, это так…

- А насколько возможно переломить объективные процессы? Сейчас я говорю уже про нашу страну. Ведь мы же живые люди в реальном мире, мы видим, что происходит, и нам хочется повлиять на действительность, изменить её. Государство вроде бы пытается что-то сделать – пособия, материнский капитал. Но, несмотря на любовь к критике русской власти, я как обыватель просто не представляю себе каких-либо более оригинальных решений. При этом денежное стимулирование имеет явно ограниченный эффект: не заставишь же людей рожать за деньги…

- Конечно, деньгами проблему не решить. Но, вообще, я ничего оригинального тоже предлагать не собираюсь. Строительство жилья, дорог, создание рабочих мест – всё как всегда, прозаично. А главное – нужно создать чёткие и жёсткие правила игры для всех. Мы должны, в конце концов, просто развернуться лицом к своей стране. Нужно признать, что никакая мы не сверхдержава, да и не нужна она нам, нужно перестать «надувать щёки».

Нужно жильё, много жилья, газовые магистрали и снос  бараков. Нужны рабочие места. Нужно стимулировать малый и средний бизнес. Лишь тогда появится ощущение надёжности и уверенность в завтрашнем дне. А там и дети появятся.

Но как раз по этим направлениям государство бездействует.

- Но если включить ТВ и зайти в интернет, то может показаться, что имперские комплексы очень даже живы в сознании людей. Так может, это не такие уж и комплексы, и наш человек вполне себе «имперец»?

- Рядовой русский уже давно никакой не «имперец». Советская идентичность умерла. В конце 90-х сторонниками возрождения СССР были не более 20% людей, в основном, пожилого возраста. Не хотят наши люди никакой империи.

- А хотели ли они её раньше?

- Ну, я бы сказала, что они с ней скорее мирились. Вместе с тем у русских брали, потому что они внутренне были готовы отдавать. Имперское бремя русские несли добровольно, пока ощущали себя сильным уверенным мессианским народом.

Большинство нынешних русских осмысливают своё будущее в категориях национального государства (пусть даже и не до конца понимает, что это значит). Они ориентированы на западные ценности – демократические выборы, многопартийность, плюрализм мнений.

Ничего исконно-архаичного, вроде тяготения к тяжёлой руке и авторитарной модели власти. Наш человек хочет простого буржуазного счастья – здесь и сейчас.

- В формулировке «простое буржуазное счастье» мне слышится сарказм. Вам это не нравится?

- Отнюдь, это прекрасно, я обеими руками «за»! Русским надо дать отдохнуть. Они заслужили это своей историей, в которой они достаточно жертвовали, и от много отказывались. Хватит.

Другое дело, что для этого «счастья» нужны чётко оформленные правила игры.

- А как же суперпопулярные теории, основанные на том, что плодятся страны за чертой допустимой бедности, а богатые – наоборот? Нет ли противоречия?

- Увы, в льстящую нашему самолюбию когорту цивилизованных стран по демографическим показателям Россия не вписывается. На Западе - низкая рождаемость, но и уровень смертности низкий, а продолжительность жизни высокая. А у нас при низкой рождаемости высокая смертность. Умирают в основном в расцвете сил – от 45 до 55.

Тенденции к депопуляции наметились ещё в 70-е годы. Силы русских очень подорвало строительство социализма, имперская миссия. Мы до сих пор ещё не восстановились.

- Вроде подходит наш разговор к концу, а я обескуражен. Есть ли у Вас надежда… нет, это слишком мелодраматичное слово…

- Наверное, мой ответ будет неожиданным: «А дальше, пожалуйста, уже без меня». Считаю своей главной задачей сохранить личностную идентичность, здравый смысл, здоровье. Хочу сохранить себя в профессии. У меня есть личный оптимизм, связанный с форматом жизни, в котором нахожусь, со своей семьёй. А русские… Пусть они захотят наконец быть счастливыми и сделают хотя бы что-нибудь для достижения этого счастья. Сами.


 

Смотрите также